пишу стихи в ночи обычно,
когда эмоции сильны.
стихи до жути неприлично
меня спасут от тишины.

бывает, затоскую,
и строчка в голову пришла.
и вот сижу я и рисую,
как передать свои слова.

я отвлекаюсь и дышу,
а в голове лишь рифмы.
на лист бумаги положу
всё то, что было во мне скрыто.

и может, кто-нибудь однажды
в улыбке тихо расплывётся,
иль вдруг заплачет осторожно,
в моих словах себе найдётся.

писать стихи лишь от души,
из правды создавать мотивы.
я тихо говорю спасибо
за то, что возвращают силы.

я напишу о чувствах всех:
о боли, счастье и печали.
не главное признание найти,
а честно всё прожить словами.

и улыбнусь в конце,
перечитав, что создала.
спокойней на душе теперь.
ну всё, пора. уже пора.

идут и дни, недели, месяца,
а каждый новый — всё не то.
лишь руки вспоминаю, тёмные глаза,
пусть не герой романов — сердце шепчет мне: моё.

и с каждым новым человеком
я не могу оставить и ни грамма чувств.
увидишь ли мои поэмы? хоть ответь.
а впрочем, нет. услышишь. так и будет.

мне всё же стыдно приобнять кого-то,
с улыбкой тем же взглядом посмотреть.
и я уже молчу о невесомом.
мой человек ещё живёт со мной на свете.

когда-нибудь закончится и это,
когда-нибудь я встречу новую ладонь,
а ты останешься среди моих могил,
где я бываю редко перед сном.

я стояла с горстью влажной глины,
всё ожидая, что она не пригодится.
но разжимались пальцы понемногу,
и вслед за ней пришлось надежде скрыться.

я похороню тебя на кладбище в груди,
как некоторых, кто там уже лежит давно.
возможно, будешь иногда вставать из-под земли,
ведь смерти изначально не дано.

а я, гуляя пешим шагом,
буду совать тебя в овраг опять.
оставлю тебе лучшую цветов охапку
на той могилке, чтоб больше не мешал мне спать.

я буду часто тебя навещать,
читать тебе о самом важном,
и приходить в тот сад всего на час,
где разрешу себе скучать однажды.

и я поставлю лучший тебе камень,
в придачу — лучшие цветы.
особое местечко на том кладбище,
увы, так получилось — занял ты.

и если время скроет твой портрет,
сотрёт следы на камне понемногу,
я всё равно смогу тебя найти
среди других дорог и некрологов.

пусть горько, пусть хочу сейчас спасти,
помочь войти обратно в мир живых,
но если ты попал на кладбище в груди,
то значит был когда-то мной зарыт.

ты не печалься — я буду долго приходить,
пока не стихнут ливни в мае.
но даже лучшие сады
назад из мёртвых не пускают.

пусть иногда захочется вернуть
и снова отыскать тебя во мгле,
но если ты уже окончил путь,
то значит был на то мотив во мне.

и если уж пришёл прощаться срок,
я не оставлю пустоты за нами.
последний жест моей большой любви —
тот лучший камень с лучшими цветами.

весенний ветер раскалывает мысли
на «было» и на «всё сейчас».
я снова долго смотрю в небо,
теряясь где-то между фраз.

и тёплый воздух гладит кожу,
почти жалея и любя.
касается таких глубин,
где память всё ещё жива.

и вдруг так остро захотеть
шепнуть кому то : «я домой».
куда домой — сама не знаю,
но что-то тянется душой.

как ехать ночью по проспекту,
молчать и слушать шум машин.
и вдруг услышать в полусвете
«зелёноглазое такси».

открыть парфюм любимый, старый,
вдохнуть и вспомнить аромат:
мгновение улыбок пыльных
и кладбище прошедших дат.

не замечать тогда, но помнить долго.
не ждать тогда, но всё же не успеть.
минуты не стоят на месте —
узнать об этом через много лет.

услышать смех в свои пятнадцать,
трамвай весенний и родной.
прислушаться и прикасаться
к себе одной, к себе живой.

бежать, споткнуться, но бежать,
ловить ладонями рассветы.
уткнуться носом, представлять
обрывки прожитых фрагментов.

открыть глаза в свои шестнадцать,
упасть, но в трепете момента
с опаской сердце открывать,
но знать, когда то снова будет лето.

сначала злиться, позже чтить
любовь, которой заболел.
и понимать: без этой встречи
ты был бы кем-то, но не тем.

в семнадцать, пусть ещё и юных,
курить и думать: молодость прошла.
но забывать про предрассудки,
поверить снова и мечтать.

страшиться так и не добраться
до всех придуманных высот.
а после молча усмехнуться
и всё равно рвануть вперёд.

и обниматься в восемнадцать
под лунным светом, всей душой.
и жить, надеяться, бояться,
но огонёк ещё с тобой.

и улыбнуться, вспомнив юность,
все боли и разочарования.
тогда казалось — «мир разрушен»
но вот, сижу и улыбаюсь.

перебирать беспечные минуты,
хрупкий фарфор в забытом стеллаже.
и снова чувствовать так остро,
как будто юность всё во мне.

и понимать: всё это было.
и свет, и музыка, и дым.
как будто жизнь тогда дышала
немного медленней, чем мы.

и падать в память с головою,
где нет ни лиц, ни пустоты имён.
лишь ощущение мерцало:
когда-то ждали — вот он, дом.

смотря на небо, вдаль и молча,
благодарить за юный свет.
и помнить ночи, пахнущие летом,
и знать — назад дороги нет.

я бы посвятила тебе столько песен,
столько стихов и столько фотографий.
ты превращал меня в искусство,
в придуманные шутки, смех и танцы.

и всё, к чему мы прикасались,
цеплялось людям прямо в душу.
никто не понял бы и слова,
но я твой шёпот молча слушала.

ты — лев, рычащий в полутьме,
такой смешной и настоящий.
никто не понял бы тебя,
а я — читала взгляд горящий.

ты обнимал меня так нежно,
что исчезали страх и тьма.
мы танцевали под луною,
и мир сходил вокруг с ума.

ты говорил: «мы слишком пьяны»,
а я смеялась, не тая.
и пусть вокруг никто не понял —
я в этот миг была твоя.

я посвятила бы тебе
все дни, закаты и рассветы,
все фотографии, стихи,
все недописанные куплеты.

каждую секунду, каждый час,
каждую минуту бытия,
самый вкусный завтрак утром,
каждый вечер ноября.

проезжающих в полях коров,
плюшевого кота на кресле,
каждый удачный макияж,
и дни, когда мне было тесно.

каждую ссору, каждый смех,
каждую выкуренную сигарету,
горы, увиденные с небес,
и наш вечерний путь по свету.

и взгляд мой в тёмной той машине,
и тихое: «я не хочу».
когда ты видел наше завтра
и неизбежное «молчу».

а помнишь, как смотрел тогда
с признанием и удивлением?
всего на несколько секунд,
но с бесконечным восхищением.

я пишу это с закрытыми глазами,
чтоб ты не понял, что о тебе.
но втайне всё ещё надеюсь,
что ты узнаешь нас в строке.

это не прошлое, не завтра,
не сон, растаявший вдали.
это тепло, где мы однажды
друг друга бережно нашли.

ты говорил: «не знаю, было ль».
а я теперь ответ нашла:
любовь приходит очень тихо,
но остаётся навсегда.

без ожиданий и без боли,
без просьб вернуть былые дни.
простое, искреннее: «люблю».
и больше слов мне не нужны.

люблю тебя. люблю нас вместе.
люблю ту девочку в себе,
что так светилась и смеялась,
когда сидела на твоём плече.

ты мой не в смысле обладания,
не в смысле «будь со мной всегда».
ты мой как часть воспоминаний,
как свет, не гаснущий года.

и ты, возможно, не узнаешь,
какой огонь во мне горел.
но каждую свою секунду
я для тебя сберечь сумела.

и всё, что в жизни было светлым,
и всё, что сердцем берегу,
я посвящаю, как и прежде,
тебе одному. тебя люблю.

любить — это отпустить?
спросила расстроенная женщина
чёрного кота,
того, что обычно живёт в темноте
и ест мышей по четвергам.

как можно отпустить того,
кого всем сердцем хочется оставить?
прижать к груди, отдать покой,
чесать за ушком,
чтоб мурчал мне рядом.

— а я кусаюсь. не хочу идти,
ответил хмуро и спокойно кот.
— но я ведь дам тебе тепло,
я накормлю
и подарю уютный дом.

задумалась та женщина,
а кот лишь тихо произнёс:
— любить — значит отпустить.
тогда и будет искренней твоя любовь.

тогда поймёшь: любовь не в обладании,
а в теплоте в груди
и тихом «я люблю, прощай».
любить же можно и не рядом,
ты просто наблюдай.

ты будешь знать,
что у меня всё хорошо,
я мышек ем
не только раз в неделю.
когда-нибудь я навещу твой дом,
а ты в окне появишься
и улыбнёшься мне без сожаления.

мы порознь.
ведь я кусаюсь,
я дворовой,
я не привык к теплу!
но это вовсе и не значит,
что тебя я не люблю.

и если вдруг под вечер поздний
услышишь шорох за окном,
не удивляйся. это, может,
я молча проверяю дом.

и, не войдя, уйду обратно
под фонари и к мокрой мгле.
любовь не требует остаться.
порой любовь — желать в окне,

чтобы, пусть даже не со мною,
ты улыбалась в тишине.
и знала: чёрный кот всё так же
с искренней любовью вспоминает о тебе.

ну как ты, милый, как твои дела?

я улыбнусь тебе во сне —
неосязаемая, лишь тень,
что рассеется, как густой туман.
и в нём уж не сыскать меня,
не добежать
и даже не коснуться —
от прикосновения рассыплюсь,
в воздухе развеюсь:
«её уже не вернуть».

лишь тень моя без тела
мерещится в пустой квартире:
как наливала кофе,
в припрыжку летела обниматься,
и сонная, проснувшись в полдень,
пусть не расчесаная —
смотрела в твои карие глаза.

мой взгляд тоже чудится —
синий снежный лёд,
и шепчет взгляд, мерцающий вне дрёмы:
«лишь от тебя я таю, от тебя ловлю истому».

но в этом сне всё будто бы подменено,
и роль меняет прежний силуэт:
не я тебе являюсь неизменно —
ты мне приходишь… и гаснешь на рассвете.
люблю потешить эго — верить смело,
что не одной мне это снится вновь,
раз возвращаешься — с чего бы это, верно?
энергетически мы связаны, смешная аксиома.

время замёрзло,
минуты таяли как снегом в феврале,
часы пробили резкий поворот,
секунды держали тишину в узде,
пробивая безмолвие чрез дрожь.

холод по спине стекал потом,
вскрывая этот хрупкий покой,
и молчание, между строк,
училось жить само собой.

нитка красная всё тянется и тянется,
успела сжать и надорвать всю плоть,
и кровь течёт — никак не обрывается,
всё туже стискивается судьбой

в стороны метаемся, как в поединке,
натягивается канат меж душами,
он не порвётся — тянет, как резинка.
потом схлопнемся, частицам притяжения присуще.

за туманом укрываясь — так забыть им проще,
ведь оба отказались от тепла,
и грёзы — только холод между прочим,
обоим не согреться, увы, уж никогда.

и гордость, что твердит об «отречении»,
обманом тянет в сторону пороков,
не спутай с гордыней «достижение» —
найдешь лишь боль, обиду, злость без сроков

в нирване наслаждения,
мурашками по коже,
так глупо рассмеялась в воскресенье,
подумав: «вот — нам до любви немножко».

весенний ветер, дымный аромат конфет,
мы похоронили там минуты счастья,
я помню, как я целовалась в воскресенье,
руками обхватив — лишь я тебе подвластная

гуляли мы сквозь весь мой город,
шутя, в припрыжку от безделья:
и мы уже не купим тот билетик, что отложили на следующее воскресенье.

летим всё ближе к небу,
на карусели, прямо до луны,
стою с цветами в воскресенье,
исчезла в нём,
как вата сладкая, что растворилась от воды.

ох, эта нескончаемая неделя…
то ад, то рай пообещала.
не чувствую ни грамма бремени —
кажись, все соки высосали. дьяволы!

то прилетят кромешной тьмой
и вальс танцуют над ушами,
кричат: «смирись — не твой»,
потом: «спокойно — у вас новое начало».

и подсылают мне тревожные иголки хвои,
то мотыльком меня зовут, то кличут ураган.
ох, эти дьяволы неупокоенные —
и пляшут вальс на нервах, без изъяна.

убить бы дьявола, что шепчет мне неправду,
но только не понятно — а какого выбрать?
с одной стороны — тот, что сулит начало,
с другой — тот, что твердит о нелюбви.

но ладно, без прикрас, без всякой лести:
по факту дьявол здесь один.
он просто дал мучениям повод,
он человеческую маску нацепил.

я знаю, что завтра встречу ураган,
который унесёт и уничтожит.
забуду я твои щенячьи глаза,
твой голос тоже станет осторожней.

меня трясёт, не спорю,
я слышу шум тревожных всхлипов:
«бегите! прячьтесь! выживайте!»
куда бежать? тут все погибнут.

здесь страшно, в жилах закипает кровь,
тот ураган несётся убивать.
я слепо верю, что прочувствую покой.
ответь, любимый, ты всё же меня растерзаешь?

минутами считаю встречу,
попытки применила все с конца.
не хочешь верить? — я-то верю,
должна же где-то нам и подыграть судьба?

надеждой сердце завопило:
«оставь пожить хотя бы месяцок».
я знаю, что найду нам способ скрыться
и мудро одолеем устрашающий поток.

а ураган несётся, тот чёрный,
что вселяет ужас.
гремят калитки, сносит он дома.
оставь хотя бы мой очаг заблудший,
чтоб укрывались в нём, желательно — века.

но всё-то он пытается настигнуть благость,
в груди отчаянье, разлука, безнадёга.
дорогой, ответь же: ты всё же меня растерзаешь,
я робко посмотрю наверх, дрожащим голосом спрошу:
затопчешь или завтра поцелуешь в губы?

ненавижу ожидания
и ждать кого-то тоже не люблю.
тревожной мыслью сердце погибает,
ведь вижу надежду на сомнительный уют.

бросает из пламени агонии в кромешный холод,
а потом по новой — вновь крутя
туда-сюда, как карусель
на забытых детских площадях.

моё сердце под страданиями,
тревожит ум, мой почти павший дух.
я мотылёк в ночи, зигзагами мчусь
к пылающему, ложному теплу,

тому, что обещает всем спасение,
но уничтожит — знаю,
с большей вероятностью сгорю.

но как же устоять при виде света,
в котором мотылёк уже в плену?

вся мощь моей нелепой жизни
толкает в бескрайнее небытие,
и колет изнутри иголками
там, где не увидят люди в здравомыслящем уме

и правда без прикрас одна —
внутри всё колет, будто наказание.
мне так хотелось устоять на месте,
но крылья отросли под бурей самобичевания.

сгореть? да плевать мне — я сгорю!
но только успокойте тревожный, знойный, глупый ум.

как ночной гром среди боли и печали,
ураган, безумие в крови,
я — тихо плачущий ребёнок
в ночи, среди разломанных грёз, моих картин.

бегу к теплу, и лишь бы мной ты снова загорелся.
нет-нет, сгорать не надо насовсем,
лишь страх, отсутствие страданий.
дари мне, обнимай,

окутывай руками сильными,
сними, пожалуйста, мои печали,
которых, увы, даже сквозь прощания
ты не заметишь под лучом луны.

лишь выбор для безвкусия мне проповедует судьба.
люби, надеждой утопающей, коль нет — готова отпускать?

а что ответить — я не знаю,
упование сжирает мой покой.
он рвёт, он меня в ночи терзает,
пророчит, бьёт, он прижигает,
и лишь бы тишину души украсть,
как хитрый лис ворует добычу из курятника.

я до безумия в чаяниях блуждаю,
хоть знаю notre vérité.

усмири меня, пожалуйста,
люби надежду, что во мне.

и снова, как я захочу сбежать,
кричи: «куда же ты пошла? я тут снова загорелся!».
горишь… но только знаю, что вновь сгоришь дотла.